Please update your Flash Player to view content.
ШПИЦБЕРГЕН РУ - Главная Чтиво "Архипелаг никак" Автор Дмитрий Соколов-Митрич
"Архипелаг никак" Автор Дмитрий Соколов-Митрич PDF Печать E-mail
Добавил(а) Super Administrator   
01.05.10 20:26


Если лететь сюда летом, то можно видеть, как уже закатившееся солнце вдруг сходит с ума и снова встает над горизонтом. Ощущение потусторонности сразу становится доминирующим. На этой норвежской земле, которая имеет особый международный статус, находятся три наших поселка: Баренцбург (живой), Пирамида (замороженный) и Грумант (мертвый). Но в России об этом знают только специалисты. Мы здесь как бы есть, и в то же время нас здесь как бы нет. Разве такое бывает? На земле, где грибы растут выше деревьев, бывает все...

 




Get away! Get away!

— Убирай быстро свою хламуду! Ты чего, не видишь? — указательный палец Юры Лукьянова решительно дефлорирует низкое норвежское небо. — «Беликов» идет!

Юра — начальник законсервированного поселка Пирамида. Крепкий, непьющий и по-черномырдински афористичный. «Беликов» — это последний кораблик под российским флагом, который еще бегает в шпицбергенских фьордах. А «хламуда» — туристический теплоходик Polargirl (русская версия — «Полярная девка»), который занял весь причал. Только что Юрий Михайлович объяснил капитану непослушной «Девки», что он очень неправ. В ответ норвежец, оскорбив Лукьянова красноречивым молчанием, немного подвинулся, уступив место маленькому «Беликову».

Южное название «Пирамида» бывший шахтерский поселок получил благодаря одноименной соседней горе, вершина которой выглядит так, будто чья-то гигантская рука вырвала из египетской пустыни наследие Хеопса и установила его здесь, на 78−й параллели очень северной широты. В Пирамиде находится самый северный в мире памятник Ленину, самый северный в мире пустой плавательный бассейн и самая северная в мире надпись: «Ющенко — пидор. Бедный народ!» Когда-то здесь жило более тысячи шахтеров. Потом уголь кончился, и город долгое время стоял абсолютно пустой. Два года назад ФГУП «Государственный трест “Арктикуголь”», который представляет интересы России на Шпицбергене, решил сделать здесь музей под открытым небом. Теперь в Пирамиде живут двадцать человек летом и двое зимой. Большинство местных «россиян» — с украинскими паспортами.

Иностранцев встречает гид Вадим Прудников, молодой парень светлой души и романтической натуры. Он экипирован яркой спецодеждой а-ля МЧС, на плече — карабин «Лось».

— Наша работа — не только разговоры разговаривать, но еще и туристов от животных охранять. Дело в том, что Пирамида стоит прямо на медвежьей тропе, — пугает меня Вадим. — Но летом их тут почти нет: уходят на северо-восточную землю, а зимой — как грязи. По норвежским законам стрелять в медведя можно не дальше, чем с 50 метров, то есть только в случае реальной опасности. И только в сердце. А знаешь, почему не в голову? Потому что отскакивает.

Вадим уже второй год приезжает сюда из Башкирии на летний сезон. На родине он окончил Уфимский государственный авиационный технический университет, поступил в аспирантуру, но все никак не мог написать диссертацию — то одно мешало, то другое.

— Тогда я стал думать: куда бы забуриться, чтоб никто не отвлекал? И услышал от приятеля про Шпицберген. Я еще не знал, что север засасывает, как болото, и поехал. Вот так и влип.

Для норвежских туроператоров Пирамида вот уже второй год — самый важный турпродукт на архипелаге. На то есть две причины: одна понятная, другая мистическая. Причина мистическая заключается в том, что здесь как-то невероятно хорошо. Тут почти невозможно устать или впасть в депрессию. Это замечено давно и всеми. То ли пирамидальная структура горы старается, то ли остужает нервы ледник Норденшельда, самый крупный на Шпицбергене, то ли поля геомагнитные колосятся, но факт остается фактом: Пирамида — это гигантская комната психологической разгрузки. В первый же день возникает ощущение, будто какой-то невидимый доктор чистой тряпочкой протирает от ржавчины всю твою нервную систему. Если вы только что с треском развелись или чуть было кого-нибудь не убили — вам сюда.

Вторая причина популярности Пирамиды банальна: это большой музей. Туроператоры позиционируют его как «Город призраков», причем призраки — это мы с вами. С 1956 года здесь жили советские люди, потом россияне, но в 1998−м они вдруг ушли, точнее, убежали — будто от Чернобыля. Бросили все: здания, оборудование, вещи, мебель, книги в библиотеке, экспонаты в музее, игрушки в детском саду, истории болезней в поликлинике, лыжи в спорткомплексе, саксофоны в ДК. Успели только повесить замки на все здания и поставить памятник — наполненную доверху углем шахтерскую вагонетку с надписью: «31 марта 1998 года выдана эта последняя тонна угля рудника Пирамида».

Здесь еще не было ни одной тургруппы, в которой кто-нибудь не уронил бы по этому поводу скупую европейскую слезу. Как правило, глаза на мокром месте у немок. Иногда — у американок. Не то чтобы им было сильно жалко людей, которые здесь жили, просто уж больно все это вместе давит на женскую психику: засохшие комнатные растения в холлах, расстроенный рояль, катушки с недосмотренными фильмами, детские весы, разбитый глобус, фотографии. Или вот эти чайки, которые из подветренной стены жилого корпуса сотворили птичий базар. Вонь жуткая и парализующий крик: «Get away! Get away!»

— Зато чехи, поляки, прибалты ходят довольные, как будто им тысячу крон подарили, — говорит Вадим. — Они сюда приезжают побрезговать — не все, конечно, но многие. Очень забавно смотреть на французов и итальянцев. Они тоже улыбаются, но это такой щенячий восторг — наверное, так же они вели бы себя на развалинах Парфенона. Русские? Нет, из русских туристов вы первые.

Вон та пятиэтажка называлась «Париж», потому что там жили женщины, а вон та, красиво облицованная деревом, — «Лондон»: там жили мужчины. А дом напротив, который по самую крышу загадили чайки, назывался «Дурдом», потому что там обитали семейные.

В группе обнаруживается дотошный голландец, который все время задает вопросы. «А что это за железный тюльпан на газоне?» — «Это памятник первому советскому тюльпану, выросшему в Пирамиде». — «А вот это здание с треугольной крышей?» — «Это столовая. Она работала круглосуточно». — «А почему на “Лондоне” такая огромная потертость, как будто его летающая тарелка поцарапала?» Вадим застывает в раздумье. Он раньше этой царапины не замечал. Действительно, похоже на след от гигантской летающей тарелки.

Неподалеку появляется коллега Вадима — Володя Шорохов. Он останавливается возле какой-то палки, вызывающе торчащей из земли, достает из кармана нечто и начинает танцевать вокруг палки какой-то шаманский танец. Володя медленно кружится, он то поднимает руку, в которой держит нечто, то опускает, то подкидывает это нечто в воздух и ловит. Вадиму приходится объяснить туристам, что этот человек просто пытается поймать лучик сотовой компании «Теленор», который, отражаясь от окрестных гор, иногда долетает в Пирамиду из норвежского Лонгиербюена. Там, где торчит палка, — единственное во всем поселке место, где сигнал время от времени возникает. Если долго так танцевать, можно поймать эсэмэску или даже дозвониться на родину. Телевидения, радио, интернета здесь тоже нет. Но, как ни странно, такой информационный аутизм даже возбуждает тех, кто приезжает сюда с проживанием. Оторваться от медиа в современном мире — это уже особое удовольствие, за которое скоро можно будет брать отдельную плату.

— Вы, наверное, заметили, что в поселке повсюду растет зеленая трава, — продолжает дергать иностранцев за нервы Прудников. — Такого нет больше нигде на Шпицбергене. Дело в том, что советские власти завезли сюда целую баржу чернозема. А значит… — на лице Вадима сентиментальность вдруг сменяется хитрым прищуром, — мы с вами сейчас стоим на русской земле.

Туристы отдают должное тонкому политическому юмору гида. Не самые красивые в мире норвежские, немецкие и голландские лица озаряются искренними улыбками.

— Вообще-то, когда здесь жили люди, по этим газонам никому ходить не разрешалось, — туристы виновато смотрят себе под ноги, а Вадим добивает слабонервных: — Исключение делалось лишь для детей и птиц. Так что сейчас каждый из вас должен для себя решить, кто он: ребенок или птица.
«Когда-то мы жили в раю»

На географической карте Шпицберген очень похож на Северную Америку, которую раздолбали молотком на мелкие осколки. «Архипелаг тысячи островов» долгое время считался ничьим. Его политический статус был закреплен лишь в 1920 году, когда ведущие страны мира подписали в Париже «Шпицбергенский трактат». Согласно этому документу, архипелаг становился составной частью Норвегии, но наделялся особым статусом. Любое государство-подписант получало право заниматься здесь хозяйственной деятельностью, и норвежские власти взяли на себя обязательство не чинить этому препятствий. Основные положения договора действуют до сих пор. Шпицберген — демилитаризованная и безвизовая зона, сюда может прилететь абсолютно любой житель планеты и заняться бизнесом, рассчитывая на равноправие с гражданами Норвегии. Но практика показывает, что эти вольности касаются лишь малого предпринимательства. Все попытки иностранцев прийти на Шпицберген с крупным проектом наталкиваются на режим неблагоприятствования.

В сущности, в полной мере возможностями договора 1920 года удалось воспользоваться только Советскому Союзу. В 30−е годы прошлого века он начал строить здесь полярную империю под названием «Арктикуголь». Накануне перестройки на каждого норвежца на Шпицбергене приходилось шестеро русских. Теперь соотношение обратное: население Лонгиербюена уже перевалило за 2 тысячи, а во всем Баренцбурге вместе с Пирамидой — 380 человек. В общей сложности в собственности у «Арктикугля» на архипелаге 50 земельных участков и еще 25 — на правах аренды, но большинство из них лежат мертвым грузом. Не оспаривая наше право на них, норвежская сторона нагородила на этих территориях национальных парков и заповедников, в которых любая экономическая деятельность запрещена.

Вялотекущее противостояние наблюдается и на историческом фронте. Официальное норвежское название Шпицбергена — Свальбард («холодный берег»). Таким образом, власти этой страны легализуют сомнительную версию о том, что первыми на этой земле оказались именно их предки. В качестве доказательства они приводят исландские саги, герои которых высадились на некоем «холодном берегу», и это событие датируется 1194 годом.

Но за пределами Норвегии эта версия особого научного веса не имеет: большинство ученых сходятся во мнении, что «свальбард» — это северное побережье Гренландии. Во всяком случае никаких археологических подтверждений герои исландских саг на Шпицбергене не оставили. Зато тут изрядно наследили русские поморы. Российские археологи обнаружили достаточно доказательств того, что наши предки хозяйничали на Груманте (так они называли эти острова) еще в середине XVI века. Норвежцы не отрицают, что поморы на Шпицберген ходили как к себе домой, но только утверждают, что это было на два века позже. По их мнению, хитрые русские могли завозить на Грумант старые срубы, утварь и прочий неликвид двухвековой давности.

Пока же русская и норвежская наука выясняют, чьи предки круче, в научном мире за основу принята европейская версия открытия Шпицбергена. Собственно, само это слово («остроконечные вершины») вырвалось из уст голландского мореплавателя Виллема Баренца, который первым нанес на карту контуры этой земли в 1596 году. После этого здесь почти два века беспредельничали зверобои, затем началась угольная лихорадка, перешедшая в длительный период сырьевого монополизма двух компаний: советского «Арктикугля» и норвежской «Стуре Ношке». Разница между ними в том, что норвежская угледобыча высокотехнологична и рентабельна, а наш уголь окупался здесь только в условиях сталиномики. Последние полвека Россия шахтерит здесь исключительно по политическим соображениям.

— В хрущевские и брежневские времена советский Шпицберген играл роль парадной витрины социализма, — гид Вадим Прудников продолжает экскурсию уже для меня одного. — Это было одно из немногих мест на планете, где советские люди жили не за железным занавесом. Сюда приезжали туристы со всего мира, и они должны были видеть счастливых советских людей. Поэтому для Баренцбурга и Пирамиды не жалели ничего: здесь был реальный социализм даже не скандинавского, а сказочного типа. Местные норвежцы нам завидовали. Это сейчас у них все в шоколаде, а еще 20–30 лет назад Лонгиербюен был печальным зрелищем. Когда я готовил экскурсию, я много раз слышал от наших старожилов одну и ту же фразу: «Когда-то мы жили в раю».

Эти же слова повторяет мне семейство, пришедшее сюда на «Беликове»: мама, дочь и зять. Они сидят на пирсе, смотрят на ледник Норденшельда, слушают рокот вертолета где-то над облаками и методично хлещут водку.

— А теперь вы где живете — в аду?

— Ад здесь был, но он уже кончился. Сейчас — ни то ни се. Наверное, тоже ад, только остывший.
Неживое место

Звук нашего МИ-8 перепутать с норвежской «Суперпумой» трудно. За местное небо между Россией и Норвегией тоже идет вялотекущая война. В Парижском договоре о нем ничего не написано, и эта недосказанность умело трактуется местными властями в свою пользу. Причем не столько из политических, сколько из экономических соображений: там, где «Суперпума» делает три рейса, МИ-8 достаточно одного. Такой конкурент норвежцам не нужен, поэтому все полеты, не обусловленные «нуждами угледобычи», приходится выпрашивать.

За штурвалом — командир авиаподразделения Николай Киреев. Он только что «в порядке исключения» забрал с северо-восточной земли наших геологов и везет их в Баренцбург. Киреев — абсолютно непьющий, удивительно спокойный и очень приятный человек. В нем есть питерская интеллигентность и особая северная порядочность. Его предки из поморов — может, поэтому он до сих пор считает это место раем. Точнее, «его северным филиалом».

— Я долгое время летал над Антарктидой, но это совсем не то, — говорит Николай. — На этой земле крупными буквами написано: «Здесь жить нельзя!» А Шпицберген — это сказка. Он не бывает некрасив. Над ним летишь — как будто кино смотришь: в каждом фьорде свой климат, своя красота. На юге, где Гольфстрим, одна природа, на севере, где вечные льды — другая. В апреле это просто сахарная страна: все искрится, переливается. В августе горы похожи на Таджикистан, а полярной ночью — полная темнота и покой такой, что чувствуешь себя не летчиком, а космонавтом.

Раньше у «Арктикугля» на Шпицбергене работали пять вертолетов, и летали они в уведомительном порядке, не спрашивая разрешения. Теперь остался всего один экипаж, и тот собирали по всей стране — Мурманск, Питер, Краснодар. Летать в условиях Крайнего Севера — особое искусство, которое накапливается годами. Попытки обмануть природу слишком дорого стоят: в прошлом году, когда Николай ушел в отпуск, за штурвал посадили человека, не имеющего северного налета. Результат: в первый же день при посадке вертолет с пассажирами попал в снежный вихрь — трое погибших, десятки переломов, один пожизненный инвалид.

Киреев — один из немногих фанатов Баренцбурга. В отличие от Пирамиды, шахтеры этот поселок никогда не любили. Они наградили его неприятным, как удар, прозвищем «Бур». На первый взгляд тут все более-менее прилично: крепкие пятиэтажки, большой спорткомплекс с бассейном, наполненным морской водой, огромная столовая, за которой давно закрепилась кличка «Хилтон», православная часовня в память погибших в авиакатастрофе в 1996 году, школа, детский сад, стадион. На улице (она тут одна) чисто, радуют глаз новые скамеечки. И тем не менее из Баренцбурга с первых минут хочется бежать. До Пирамиды отсюда 120 километров, до Лонгиера — 55, а ощущение, будто Бур — это отдельная планета с какими-то особыми, нечеловеческими свойствами. Здесь очень быстро устаешь, здесь все время хочется уснуть или напиться, здесь постоянно плохое настроение, и не только у тебя. «Неживое место» — так говорят почти все, кто здесь был.

И это только первое ощущение. Как только узнаешь подробности местного существования, уснуть или напиться хочется еще сильнее.
«Развалинами Кремля удовлетворен»

Ад здесь был в 2003–2004 годах, когда Буром правил тогдашний гендиректор «Арктикугля» Юрий Цивка. Те времена даже генконсул Александр Антипов вспоминает с содроганием.

— Ситуация была просто катастрофическая, причем произошло это не по объективным причинам, а в результате бездарного управления, — качает головой дипломат. — Людей было просто жалко. В столовой утром перловка, днем перловка, вечером перловка. Продукты с материка доставлялись такие, что их можно было только выкинуть. Зарплаты низкие, контингент соответствующий.

Здание консульства — островок благополучия. Здесь царят спокойствие и мидовский шик. На первом этаже стоит чучело белого медведя, рядом висит российский двуглавый орел. Норвежский медведь скалит зубы на нашу птичку, но она его не боится: орел в курсе, что зубы у медведя пенопластовые — настоящие ему давно выбили шахтеры, скучавшие в очереди на прием.

— В Буре в те времена был просто бомжатник, — подтверждает слова консула начальник Пирамиды Юрий Лукьянов, который в те годы жил в Буре. — Выживали, как на помойке. Есть было нечего, люди всех оленей в округе перебили — начальство на это глаза закрывало. Одному нашему не повезло: ему попался олень с датчиком. Тут же прилетели норги, арестовали, потом выписали такой штраф, что человеку пришлось год на него работать. А Цивка прилетал из Москвы раз в полгода, и трезвым я его ни разу не видел.

Будучи у руля, гендиректор «Арктикугля» оправдывался «трудными временами», но слишком уж единогласно настроено против него общественное мнение и в Буре, и в Пирамиде, и даже в Лонгиере. Разногласия наблюдаются только по одному вопросу: одни считают, что Цивку надо было сажать, другие — что уволили, и слава богу!

— Три года назад в тресте назначили нового директора — Александра Веселова, и ситуация стала понемногу выправляться, — продолжает генконсул Антипов. — Питание стало человеческим, диких кошек, которые тут табунами бегали, наконец-то извели, наши чартеры стали летать не два раза в год, а шесть. Но проблем еще много. Например, медицина по-прежнему отвратительная. Здание больницы огромное, а врачей всего двое — хирург и стоматолог. Ни терапевта, ни педиатра, ни гинеколога. Аппаратура дохлая, лекарств нет. Если нашему человеку нужна серьезная медицинская помощь, норвежцы его эвакуируют на большую землю, в Тромсе — бесплатно. Это у них считается как спасательная операция, но в самой больнице уже приходится за все платить.

Еще одно наследство от Цивки, которое в буквальном смысле слова будут еще долго расхлебывать, — это водка. Точнее, то, что продается в местном магазине в литровых бутылках под брендами Troika или Gregor. Это дальние родственники легендарного спирта Royal, редкостная гадость темного происхождения, которую Цивка в свое время выменял у голландцев на уголь в таком количестве, что, по словам продавцов, хватит еще их детям и внукам. Шахтеры стонут, но пьют, потому что выбора нет.

Вообще система местной торговли устроена в лучших традициях дикого монополизма. Каждому работнику «Арктикугля» по приезде в Баренцбург выдается фирменная карточка, которой он может расплачиваться в столовой и двух местных магазинах. Цены в них выше, чем в Москве, но все же остаются в разумных пределах, однако выбор ограничен и качество продуктов оставляет желать лучшего. К примеру, пиво российского производства стоит здесь 60–70 рублей и просрочено на год. Причем свежее уже давно завезли, но пока старые запасы не реализуют, оно в продажу не поступит, а когда поступит — тоже уже будет просроченным. Так было всегда, и люди воспринимают это как должное.

Вместе с тем есть и так называемая «Валютка» — это бар-магазин, где выбор шире, но цены в два раза выше. Там пиво свежее, но по 30 крон (150 рублей), а скромный обед без спиртного обойдется в 500–600 рублей. Продажа паленой водки в карточных магазинах строго лимитирована: 1 литр в месяц на человека. Если не хватило, дорога снова ведет в «Валютку», где ту же Troiku покупают уже не по 300 рублей за литр, а по 600. Ближайший конкурент — настоящая кристалловская «Праздничная» — обойдется в 1000 рублей за пол-литра. Раньше гнали самогон, но потом сахар тоже стали продавать по карточкам.

— Всех ненавижу! — откровенничает со мной огромный пьяный шахтер из Луганска. Я напрягаюсь, потому что уже знаю: славянский союз здесь крепок лишь до первой рюмки, пьяные драки между «хохлам» и «кацапами» происходят регулярно. — И Ющенко нашего ненавижу, и Путина вашего ненавижу! Вот увидишь, когда-нибудь от Москвы останутся одни руины. А я тогда приду на Красную площадь и напишу на стене: «Развалинами Кремля удовле… удовлетворен».

— А Путина-то за что?

— Потому что платит мало. Гроши. Я в советское время за год на машину тут зарабатывал. Деньги вообще не на что здесь тратить было — все бесплатно. А теперь у меня только на еду 12 тысяч уходит.

Через минуту разговора выясняется, что гроши — это 70 тысяч рублей в месяц. В родном Луганске максимум, что светит большому пьяному шахтеру, — это тысяч 20–25. Но люди в Буре все равно злы и недовольны. Все-таки с магнитными полями здесь явно что-то не то.
Уголь падения

Знаете, какое самое доходное учреждение в Баренцбурге? Нет, вовсе не шахта, а музей «Помор». Сюда каждый день приходят группы иностранцев, и каждый оставляет по 20 крон. А шахта не просто убыточна, а сверхубыточна. В 2005 году аудиторы Счетной палаты подготовили доклад, согласно которому за отчетный период из 625 млн рублей, выделенных государством «Арктикуглю», 48% он потратил на покрытие убытков. Сегодня можно быть уверенным, что обе цифры сильно выросли, поскольку шахта вот уже год как вообще не дает угля.

— 17 апреля прошлого года у нас в ней произошло возгорание, погибли два человека, — вздыхает главный инженер Алексей Бондарев. — Потушить огонь оперативно не удалось: пожар был лучше нас — пришлось затапливать всю лаву. Мы закачали туда 250 тысяч тонн воды и вот уже целый год откачиваем, осталось 30 тысяч тонн. Но вода эта морская, она разъела все оборудование, и теперь мы его полностью восстанавливаем. Ориентировочный срок пуска — май следующего года.

На следующий день начальник горно-спасательного взвода (ГСВ) Альберт Шарапов в разговоре со мной нечаянно ответит на вопрос, почему «пожар был лучше нас»:

— Оказалась уязвима противопожарная система шахты, — заерзал на стуле Альберт Данилович.

— Что значит «уязвима»?

— Накануне было решено демонтировать из нее несколько труб и перекинуть на другой участок, где они были нужнее. Кто ж знал, что рванет именно в этот момент?! Пока мы возвращали трубы, прошло 4 часа, и время было упущено.

На начальнике ГСВ и его 17 совместителях вся безопасность в Баренцбурге: и порядок на улице, и порядок в шахте, и функции «скорой помощи», и незваные медведи. Альберт демонстрирует нам спасательное снаряжение, которое «всегда наготове». Но тут выясняется, что один комплект не работает, а другой — новой разработки: Шарапов очень долго с ним возится и наконец худо-бедно справляется. Вопрос, кто окажется лучше — люди или очередной пожар, мы не задаем: ответ слишком очевиден.

С главным инженером Бондаревым спускаемся в шахту. Тоннель покрыт тонким белым слоем инертной пыли, похожей на иней. Над потолком висят балки, на которых та же самая пыль.

— В случае взрыва они опрокидываются, и пыль частично гасит взрывную волну, — объясняет Алексей. — Шахта непростая, тут в наличии весь букет опасностей: и метан, и подвижки кровли, и все что хочешь.

Очень скоро мы окончательно убедимся, что главный враг баренцбургской шахты — это не метан и подвижки, а человек.

— У норгов угледобыча рентабельна, а у вас нет. Почему?

— Тут есть две причины: объективная и не очень, — честно отвечает Бондарев. — Первая состоит в том, что в их шахтах уголь залегает более удобно, ширина пласта в 2–3 раза больше, зольность угля ниже. А вторая — в том, что у них на порядок выше техническое оснащение. Там шахтер сидит за пультом шахтерского комбайна и как будто в плэйстейшн играет. Ну и зарплата у него — 200–300 тысяч рублей на наши деньги.

Результат: норвежцы добывают в год 3 млн тонн, мы — 120 тыс. Из них треть сжигается на здешней ТЭЦ, остальные продают в Испанию и Португалию. Но даже генконсул в разговоре со мной проговорился, что такое положение «Арктикуголь», по всей видимости, вполне устраивает. Чем дольше Россия будет ковыряться в породе, тем дольше ей не надо будет думать о том, как развивать свое присутствие на Шпицбергене по-настоящему.

Мы уже полчаса стоим на пассажирской площадке, ждем, когда снизу приедет шахтовый электровоз с людьми, а его все нет и нет. Снизу докладывают, что сломался движок, всерьез и надолго. Значит, шахтерам придется подниматься самим — а это два километра под уклон. Алексей дает команду временно перебросить сюда двигатель с грузового подъемника. Я вспоминаю историю с переброской труб. На обратном пути мы встречаем главного механика — худощавого дядьку лет шестидесяти с пронзительными советскими глазами.

— Идешь чинить мотор? — спрашивает его Алексей.

— Иду чинить мозги! — сквозь зубы отвечает механик.
«Этот монстр должен быть разрушен»

Если в Лонгиербюене вы вдруг среди ночи просыпаетесь от того, что дом трясет, не торопитесь спасаться от землетрясения. Скорее всего, это стиральная машинка в хозблоке перешла на режим отжима. Лонгиер — очень приятный городок, но, в отличие от кирпично-бетонного Баренцбурга, он весь построен как будто не для людей, а для бабочек: доска, фанера, пластик, идеальная чистота, ничего лишнего. Коренные здесь только зубы, умирать все возвращаются на родину, поскольку хоронить на Шпицбергене запрещено. Но тот факт, что сюда имеет право приехать любой житель планеты, норвежские власти стараются не афишировать, чтобы не привлекать нездорового внимания эмигрантов из развивающихся стран. Впрочем, тайное все равно становится явным: здесь очень быстро растет тайская диаспора, ее догоняет иранская, немало и русских, которым хватило духу спастись бегством из Баренцбурга. Работают наши соотечественники, как правило, в местном супермаркете «Бутиккен» продавцами-консультантами, но попадаются и хозяева собственных магазинчиков — в основном женщины.

— Это только кажется, что здесь жить легко и приятно, — нехотя рассказывает нам бывшая жительница Ярославля Людмила Кононунченко, владелец магазина одежды и сувениров. — На самом деле жизнь здесь очень непростая. Цены на жилье выше, чем в Москве, бизнес вести непросто. Нет, коррупции тут нет никакой, но очень много бюрократии, все расписано по буквам, и вообще коридор жизни узок до предела. Для человека, который вырос в России, это иногда просто невыносимо. Хотим ли мы на родину? Очень хотим. Но боимся. Смотрим телевизор и боимся.

У норвежцев в Лонгиербюене еще 20 лет назад тоже был свой «Арктикуголь». Все, что шевелилось — шахты, магазины, бары, школы, корабли, самолеты, — принадлежало одному всесильному монстру, угольной компании «Стуре Ношке», которая не столько сама деньги зарабатывала, сколько высасывала их из государственной казны. Она и сейчас жива-здорова, но теперь занимается исключительно углем, и только на коммерческой основе. В тот же год, когда перестал существовать СССР, здесь, на Шпицбергене, началась великая перестройка: власти решили разрушить монополию фирмы-сырьевика, предоставив возможность профильным компаниям развивать другие отрасли экономики. Результат: в считанные годы город превратился из депрессивного шахтерского поселка в центр арктического туризма. Здесь есть свои университет, церковь, десятки магазинов, отелей, кафе и даже один лимузин. Предмет гордости — Мировой семенной фонд, где собраны семена со всего мира на случай ядерной войны, а также бар, в котором более тысячи разновидностей крепких алкогольных напитков.

— За эти годы мы совершенно осознанно совершили переход от города-рудника к городу с местной демократией, — рассказал «Русскому репортеру» губернатор Шпицбергена Одд Ульсен Ингере. — Мы сделали ставку на развитие туризма и науки. С введением местной демократии многие вещи встали на свои места. Стало ясно, кто за что отвечает, экономика заработала более эффективно. Мы видим потребность в подобной реструктуризации экономики и в Баренцбурге, но это дело российской стороны.

— Это не государство сделало ставку, это просто так сложились обстоятельства, — заочно поправляет губернатора российский генконсул Александр Антипов. — Просто в Лонгиербюене закончился уголь, и власти оказались вынуждены что-то предпринимать, чтобы спасти поселок. «Стуре Ношке» теперь работает в поселке Свеагруве, перебрасывает туда людей вахтовым методом. Если бы этого не случилось, они бы и сейчас жили по старинке. Несчастье помогло. Предложение разрушить монополию «Арктикугля» постоянно звучит и у нас. Но добровольно он на это не пойдет, а заставить пока некому.

— А как же специальная правительственная комиссия? Этой осенью она должна представить новую концепцию развития Шпицбергена.

— Ну, читал я эту концепцию. Ничего принципиально нового там нет. Кроме, разве что, дежурного акцента на туризм, который опять же должен будет развивать сам «Арктикуголь». Но добывать уголь и развивать туризм — это задачи для людей с совершенно разными мозгами. Туризмом должны заниматься профильные компании, но для этого нужно разрушить монополизм.

На Шпицберген ежедневно прилетают несколько норвежских боингов с туристами, но на долю российских поселков от этого бизнеса перепадают жалкие крохи. И винить в этом можно только себя самих. В «Арктикугле» есть отдел по развитию туризма. Там работают два человека. И работают они так, что вот вам мой совет: если вы захотите посетить Шпицберген, ни в коем случае к ним не обращайтесь. В крайнем случае можете купить у «Арктикугля» билеты на чартер: он хоть и дороже, чем рейс «Скандинавских авиалиний», но летит в Лонгиер напрямую, без утомительных пересадок.

А всю местную логистику лучше доверить человеку-легенде Андреасу Умбрейту. Умбрейт занимается на Шпицбергене туризмом с тех пор, как это слово здесь было впервые официально произнесено. Это немец, причем из бывшей ГДР. Наберите его имя в поисковике — и не найдете ни одного негативного отзыва. Это человек, который считает, что бесполезных людей не бывает, и всегда готов помочь любому, в том числе и бескорыстно. В Норвегии, где платят за каждый чих, это выглядит даже как-то по-русски. У него маленькая фирма, которая специализируется на немецких туристах, но всю свою шпицбергенскую жизнь Андреас пытается распедалить российскую сторону на эффективное сотрудничество. Пока бесполезно.

— «Арктикуголь» — это черная дыра, которая поглотит столько денег, сколько в нее бросить, — говорит мне Андреас, и видно, что это знание им выстрадано. — Между тем возможностей для рывка у России здесь очень много. Нет только воли и желания. Я давно наблюдаю за тем, как складываются местные отношения между Норвегией и Россией. И вижу, что Россия очень медленно, но очень верно проигрывает. И причина одна: для Норвегии Шпицберген — зона приоритетных интересов. Россия — страна большая, на все у нее не хватает головы. Но если вы действительно хотите удержать Шпицберген, то с головой надо что-то делать.
Долой арктический империализм!

На самом деле в «Арктикугле» работают замечательные люди. Они любят север, читают хорошие книжки, поют под гитару добрые песни. Но синдром монопольного положения сильнее их искреннего желания что-то сделать. Полное отсутствие конкуренции и даже элементарной необходимости соблюдать режим рентабельности плюс минимум государственного контроля — в таких условиях мозги любого человека очень быстро деградируют. Уже на второй день пребывания на Шпицбергене мы перестали удивляться тому, что очень хорошая девушка Ольга Мирзаева, которая отвечает за развитие туризма и связи с прессой, через полчаса забывает, о чем мы с ней договаривались, не приходит на встречи и не отвечает на звонки. Через неделю нам кое-как удается усадить ее за стол и даже задать несколько вопросов.

— Ольга, а может, и вправду — не мучиться и делегировать развитие туризма какой-нибудь турфирме? Здесь, на Шпицбергене, так считают все, кроме работников «Арктикугля».

— Но ведь собственником земельных участков являемся мы.

— Ну отдайте их в субаренду! Или учредите сами дочерние компании.

— Это очень непросто. «Арктикуголь» — федеральное государственное унитарное предприятие, а законодательство, регламентирующее работу ФГУП, сковывает нас по рукам и ногам. Кроме того, получить лицензию на туристическую деятельность от норвежских властей очень непросто. Мелкие российские компании тут просто не выживут. Если нас раздробить, то российское присутствие будет выдавлено отсюда очень быстро. Возможно, «Арктикуголь» — это такая большая жаба, но только эта жаба здесь и может усидеть.

Ольга клятвенно нас заверила, что по возвращении в Москву мы продолжим этот разговор с гендиректором Александром Веселовым. «РР» направил для этого все необходимые документы, писали, звонили — никакой реакции.

Есть на окраине Баренцбурга такой райончик — «тупик науки»: несколько домов, где живут и работают ученые — геологи, археологи, гляциологи.

— Мы тут уже потеряли счет директорам и консулам, которых пережили, — улыбается главный геолог Александр Тебеньков. — Я, например, здесь уже 35−й сезон. Так что у нас всех уже вторая специальность появилась — эксперт по развитию русского Шпицбергена. Только нас никто не слушает.

Тебеньков неправ. Его очень даже слушает девушка Анжелика Астраханцева — красавица-мулатка, аспирантка СПбГУ: она приехала сюда собирать материал для диссертации на тему «Российские интересы в европейской

Арктике». И уже собрала.

— Я не согласна, — комментирует она мнение Ольги Мирзаевой о том, что только в «Арктикугле» спасение русской миссии на Шпицбергене. — Да, действительно, норвежцы все смелее трактуют Парижский договор в свою пользу. Например, они уже говорят не о равных правах для всех государств, а о «некоторых правах для партнеров Норвегии, подписавших договор». Чувствуете разницу? При этом они используют любую ошибку «Арктикугля», чтобы ослабить здесь российское влияние. Благо оплошностей хватает. Взять хотя бы историю с полетами нашего МИ-8.

Эту историю я уже слышал — и от командира экипажа Николая Киреева, и от генконсула. «Арктикуголь» подставился, когда в заявлении на продление полетной лицензии упомянул, что авиаперевозки нужны компании «для нужд угледобычи». Норвежцы зацепились за эту формулировку и теперь у вертолетчиков постоянные проблемы со всеми прочими вылетами.

— Та же история и с развитием гостиничного бизнеса, — продолжает аспирантка. — Сейчас в Пирамиде «Арктикуголь» установил три неплохие бытовки для туристов. И у них уже проблемы с лицензированием. Можно себе представить, что будет с гостиницей, которую там скоро отремонтируют. Норвежцам невыгодно, чтобы туристы ночевали у нас: они хотят, чтобы каждую ночь они возвращались в Лонгиер. И их бюрократическая машина пока мастерски справляется с тем, чтобы держать Россию на периферии туристического бизнеса. А что этому противопоставляет Россия? Ничего. Терпит до последнего, потом махнет по воздуху кулаком и снова терпит.

— И какой вывод ты делаешь в своей диссертации?

— С норвежцами можно бороться только по-норвежски. На языке международных документов, юридических аргументов, а главное — последовательной стратегии собственного развития. Пока же русский Шпицберген для России — это чемодан без ручки. В него нужно постоянно класть деньги, но непонятно, куда его нести. Безусловно, нужно идти по тому же пути, по какому уже успешно прошли сами норвежцы, разрушив монополию «Стуре Ношке».

— А кто это должен сделать?

— Учредителем «Арктикугля» является Министерство энергетики, но через эту структуру на Шпицберген идут большие финансовые потоки, поэтому едва ли там захотят менять ситуацию. Инициатива должна идти свыше. Но Оля права в том, что делать это нужно только при чуткой поддержке государства на международном уровне.

— То есть все-таки махать кулаками?

— Вовсе нет. На самом деле в Европе достаточно государств, которые очень недовольны Норвегией. Ее обвиняют в «арктическом империализме», в том, что она дезавуирует соглашения 1920 года. Пока эти обвинения звучат тихо и разрозненно, но почва для поиска союзников на этом направлении у России есть. Нужно просто включить мозги. Или ничего не делать и просто ждать, когда мы свой Шпицберген окончательно потеряем.

По дороге из «тупика науки» мне пришлось убегать от птички крачки. Это самое мерзопакостное пернатое на Шпицбергене. Ей все время кажется, что ее хотят обидеть, и поэтому она постоянно обороняется. Делает она это так: пикирует и со всей дури бьет тебя в затылок. Пьяные сразу трезвеют, а глупые умнеют. В Москве птичка крачка, к сожалению, не водится.

http://smitrich.livejournal.com/ 


Просмотров: 4851
Последнее обновление 01.05.10 20:27
 

Комментарии  

 
#3 27.10.2010 18:56
Очень хочу попасть на Шпицберген для Наблюдения и фотографировани я белых медведей. Если кто знает как это правильно сделать, пожалуйста, откликнитесь!
 
 
-1 #2 Sanches 22.05.2010 14:42
да не хило не хило попасть бы туда!!!
 
 
+1 #1 Бъёрн 02.05.2010 20:38
Горько читать...
 
При полном или частичном использовании любой информации и фотоматериалов гиперссылка на сайт "Шпицберген ру" обязательна.